Это перевод с английского эссе “Meanings Behind the Words: A Tribute to Petrūska Clarkson” опуликованной в magazine of United Kingdom Association for Transactional Analysis UKATA летом 2026-го года
Впервые я услышала имя Петруски Кларксон в 2003 году в Киеве, в самом начале моего обучения транзактному анализу. Наряду с такими фундаментальными фигурами, как Эрик Берн, Клод Стайнер и другие великие специалисты, её имя навсегда врезалось мне в память.
С самого начала её имя запомнилось мне по двум причинам.
Первая — это небольшой анекдот: русскоязычный тренер произносил её имя в точности так же, как звучит русское и украинское слово «петрушка». Лишь гораздо позже я узнала, что оригинальное английское произношение немного отличается.
Вторая и самая важная причина, оставшаяся со мной навсегда, — это понимание Кларксон того, что качество терапевтических отношений само по себе является одним из центральных терапевтических факторов. Эта идея глубоко отозвалась во мне и сопровождала меня на протяжении всего профессионального становления — от первых шагов в обучении в Украине до моей нынешней работы в качестве психолога и семейного терапевта в Германии, где я живу с 2006 года.
С годами я пришла к осознанию того, что этот принцип проходит проверку на прочность не тогда, когда терапия идет гладко, а именно тогда, когда что-то в терапевтических отношениях идёт не так, как ожидалось.
Недавний случай из моей практики иллюстрирует это.
Во время сессии одна из моих немецкоязычных клиенток — назовем её Нина — рассказывала о своих сложностях в отношениях с мужем. Она переживала конфликт между её желанием близости и страхом показаться нуждающейся или требовательной, какой, в её глазах, была её мать. Она чувствовала себя скованной и закрытой в общении с мужем и хотела развить с ним больше открытости, близости и спонтанности. Мы работали с деконтаминацией и исследовали легитимность её потребности в признании. Мы также обсуждали поглаживания и экономию поглаживаний, которые определяли эмоциональную дистанцию в их отношениях.
В какой-то момент я заметила некое изменение. Нина, которая до этого была со мной открытой и вовлеченной, замкнулась. Когда я предложила ей поразмышлять о том, что она чувствует, сначала она назвала грусть. С небольшой поддержкой с моей стороны она осознала, что ощущает также раздражение — вызванное тем, что я сказала немного ранее.
На мгновение мне стало не по себе. Я всегда стремлюсь быть предельно осторожной и точной в выборе слов — это моя профессиональная амбиция, которая помогает мне оставаться эффективной и получать хорошие отзывы о моей работе все эти годы, несмотря на то, что немецкий — не мой родной язык.
Я извинилась за то, что вызвала у неё нежелательную эмоциональную реакцию, и за то, что не подобрала слова более тщательно. Однако эмоциональное напряжение не ушло полностью. Тогда я спросила её, что помогло бы ей почувствовать себя лучше. Казалось, она снова ощущала себя в тупике, и после паузы я предложила ей нечто простое и человечное: объятия. Она согласилась тут же.
Обнимая её, я говорила тихо и медленно, признавая как её чувства, так и моё желание исправить ситуацию:
«Мне жаль. Я подобрала неверные слова, потому что неправильно оценила твою уязвимость в тот момент. Этого не должно было случиться. Мне от этого плохо, и я хочу всё исправить. Ты можешь сказать мне, как долго ты хочешь, чтобы я тебя держала, и когда тебе будет достаточно».
Постепенно я почувствовала перемену в ней. Когда я разжала объятия, я увидела другое лицо. Нина выглядела спокойной.
Позже она описала это как «сильный момент» и поворотную точку — момент, в который я предстала перед ней не как эксперт, а как человек: присутствующий, ошибающийся и отзывчивый.
Для меня этот опыт отражает то, как я понимаю сущность вклада Кларксон. Терапевтические отношения — это не только среда для интервенций; это динамическое поле, в котором разрыв и последующее восстановление сами по себе являются трансформационными.
В то же время интеграция этой перспективы порождает и вопросы. Сколько личного присутствия уместно? Где границы реляционной отзывчивости? И как нам оставаться одновременно аутентичными и этически обоснованными в моменты спонтанности?
Эти вопросы остаются живыми в моей работе — и, возможно, этот непрекращающийся поиск и есть часть наследия Кларксон.
Лена Корнеева
